<< Главная страница

Евгений Сыч. Ми диез






- Ты строил канал?
- Нет!
- Строил?
- Нет!
- Строил?!
- Да, то есть, нет. Строил, конечно, чего уж...
Старик проснулся, полежал, припоминая сон. Медленно, нехотя, встал, проковылял в санузел, слегка умылся. Растревоженный движением, заныл привычно живот. Захотелось сесть на унитаз, посидеть спокойно, но старик пошел обратно в комнату, опустился на колени перед кроватью, вытащил из-под нее ночной горшок - не стоило лишать шефов положенного. А что до запаха, то он его не чувствовал. Обоняние - необходимость и привилегия диких, цивилизация его обычно отбивает. В процессе жизни.
Окончив неизбежное, он лет - тянуть жизнь дальше. Лежачие всегда живут долго - дольше тех, кто стоит. Хотя - зачем жить вообще, старик не знал и вопросом этим не слишком задавался. Затвердил раз и навсегда: жизнь есть способ существования белковых тел, - вот и жил, пока белки оставались.
- И все-таки мы построили канал, - донеслось из-за закрытой двери смежной комнаты - второй в квартире старика.
- Ну, строили, - легко, без натуги ответил старик. - Ну и что?
- Построили! - спорил голос из-за двери.
- Строили, - в который раз уточнил старик. - Ты видел, чтобы по нему вода шла? - лениво поинтересовался он. - Чтобы не снизу вода и не от дождей, а настоящая большая вода, быстрая?
- Пошла, - после некоторого молчания отозвался тот, другой.
- Пошла? Ты видел?
- Самому не пришлось. Но ведь пошла!
- Пошла, не пошла, - ответил старик. - Ты не видел, я не видел.
- Другие видели, - не унимался собеседник.
- Где они, те другие? И где та вода?
- В газетах писали.
- Где они, те газеты?
- Но были ведь!
- Газета - дело сегодняшнее, - сказал старик. - Не зря же на них числа ставят, чтобы не перепутать. Сегодня пишут - есть вода, завтра пишут - нет воды, послезавтра вообще ничего не пишут. А то еще могут написать: воды нет, но она была. А вода - она или есть, или нет. И вообще, что тут общего - газеты и вода! Это что, одно и то же?
Так они переговаривались, не спеша, соблюдая вежливые долгие паузы, чтобы не помешать течению мысли собеседника. Они уважали друг друга и не любили, поэтому им было о чем поговорить. С тех пор, как тот, второй, поселился у старика, спрятавшись от прочих людей за его спиною, они разговаривали постоянно, и только когда приходил кто-то, второй затихал, нежитью прятался под старый диван, будто выпадал в другое измерение. Он и к старику-то являлся редко, а остальных людей просто не терпел.
Эти двое были последними из тех, кто строил канал. Но страна знала только одного - старика. Когда-то, на канале, его звали Л'оро, теперь именовали Лоро - на старости лет он вспомнил знатное имя предков. В пору строительства уточнять такие нюансы не стоило.
Канал. Праздник равных возможностей. Нет больше зон. Я копаю, ты копаешь, он и она копают. Возьмем теперь во множественном числе: мы копаем, вы копаете, они - оне копают. А если вычеркиваем меня? Тогда - автоматически - пропадает: "мы копаем". Остается: ты копаешь, вы копаете, он и она, и они, и оне копают, копают, копают. А если не будет тебя и его? Тогда, наоборот, все, кроме "я", аннулируется. Это второй вариант, его лучше осуществлять в прошедшем времени, когда уже все выкопали.
Но звонят в дверь. Скрипнула дверь, отворяясь: старик не запирался, незачем было.
Пришли шефы - молодые, заботливые. Парень и девочка. Спросили старика о здоровье, прибрались. Потом девочка ушла на кухню готовить, а парнишка сел поближе к старику, взял блокнот и ручку, приготовился записывать.
- Поэтому-то театры, прежде спокойные, стали местом сборищ и диспутов, точно зрители понимали, что прекрасно, а что нет. И вместо господства лучших, там постепенно установилась какая-то непристойная власть зрителя, - продолжил вчерашнюю тему старик. Мальчик послушно записывал. Предполагалось, что Л'оро диктует мемуары - или собственные мудрые мысли по поводу и без повода. Но старик лукавил. Мысли, которые он наговаривал, принадлежали не ему. Долгое время на канале была с ним книга древнего философа, одна-единственная, и он зачитал ее так, что знал наизусть. Он и теперь помнил ее наизусть. А опознать автора в стране мог разве что десяток человек, но те, как правило, не интересовались мемуарами ветеранов строительства. - С искусства начинаются обычно всеобщее мудрствование и беспокойство. За беззакониями следуют свободы. Когда все становятся бесстрашными знатоками искусства, это порождает в конечном счете бесстыдство. Ведь что это, как не бесстыдство - не считаться с мнением лучшего человека? Худшее бесстыдство - следствие чересчур далеко зашедшей свободы, - он сбился с мысли, отвлекся. Там, на канале, речь вели не о свободе, а о дисциплине. Там были и поэты. Они копали не хуже прочих. Может быть, они и написали нечто, кому ведомо? Он помнил только листки с корявыми рифмами о дисциплине и закономерных успехах. Другие поэты приезжали к ним из столицы на вечер: читали про радость созидания и про героев труда. - Хороший законодатель, - продолжал старик свой диктант, - будет убеждать поэта прекрасными речами и поощрениями. Если же есть случаи неповиновения, то следует принуждать творить надлежащим образом, чтобы в ритмах и гармониях заключались песни людей рассудительных, мужественных и во всех отношениях положительных. Чтить хвалебными песнями и гимнами живых людей, пока они не венчали свой жизненный путь прекрасным концом, небезопасно. А песнопения и пляски надо устраивать так, - старик замолчал на минуту, прикрыв глаза. - Есть много произведений старых поэтов. Ничто не мешает выбрать из них именно то, что подобает и соответствует в данный момент. Произведения следует оценивать для этого, причем оценщиками должны быть лица не моложе пятидесяти лет. Пусть они произведут выбор из творений древних авторов и допустят те, что окажутся подходящими, а остальные либо совершенно отринут, либо же подвергнут многократным исправлениям.
Мальчик записывал. Но старик уже устал и прекратил диктовать. Мальчик закрыл блокнот и спрятал ручку. Его место заняла девочка. Она покормила старика чем-то полезным, потом шефы ушли.
- И все-таки мы построили канал, - вякнуло опять из-за двери.
- Ну и что? - отозвался старик.
- Это было большое дело, и мы его сделали. Этим можно гордиться, только этим-то и можно гордиться. Мы можем этим гордиться.
- Ну, гордись, - ответил старик безнадежно.
- А ты не гордишься?
- Пускай другие мной гордятся, - сказал старик, - если это и вправду такое уж большое и нужное дело.
И заснул.
Разноплановые гусыни, у которых следы - углы с биссектрисой посередине, по холодному снегу шли. И на белой пустой странице геометрии стылый знак оставляла теплая птица, уходя в предвечерний мрак.
- ...Страна гордится вами, - наговаривал в маленький диктофон журналист, молодой, но, как видно, из ранних. - Молодежь хочет походить на вас. Скажите, как стать на вас похожим? - и журналист сунул микрофон старику в нос.
- Прожить столько же, - ответил старик.
- А еще, - не унимался корреспондент.
- Не думать о себе, - ответил старик. - О тебе и без тебя найдется, кому подумать. Думать только о других. О других думать плохо.
- В каком смысле, уважаемый Л'оро? - растерялся журналист.
- А во всех! Скоты они, другие. Всегда приходится ожидать от людей только гадости. Но говорить о других следует хорошо. Если вы всегда будете так поступать, до моих лет доживете. И таким образом - станете похожи на меня.
Журналист щелкнул кнопкой.
- Мысли неглупые, - сказал он, - только зачем же вслух? Сами говорите: "чтобы дожить".
- Чтобы до моих лет дожить, - невозмутимо отозвался старик, - а не Мафусаиловых. Мне его лет не надо. Мне - моих хватит.
Журналист ушел.
- Видишь, - сказал старику постоянный его собеседник. - Тобой гордятся.
- А что им делать-то? - ответил старик. - Что им еще остается делать? Конечно - гордятся. Куда они денутся?
- Значит, канал наш - большое дело.
- Еще бы не большое! Сколько народу полегло. Наверное, не маленькое.
Я копаю. Выпало все-таки. Привел сержант и ткнул: вот тут! Яму для столба, полтора на семьдесят. Времени до обеда. Поставить надо столб под телефонную линию. Телефон добрался до этих мест, чтобы руководство здесь, на канале, могло получать самую свежую информацию со всех подразделений строительства, чтобы легче было разносить в пух и прах подчиненных - не выезжая на место, не сходя с места, не вставая с мягких сидений. Кроме того, телефон еще удобен для тех, кто сверху и сбоку: расширяется сфера получения информации. Поди узнай, о чем говорили двое наедине! А теперь будет третий в этой цепи - телефонист. Телефонистом можно поставить проверенного, достойного человека. Любой предпочтет сидеть на телефоне, а не копать ямы под телефонные столбы. Телефон - прогресс, телефон - цивилизация. Столб - опора прогресса и цивилизации. Следовательно, я - проводник прогресса и цивилизации. Я копаю яму и тем прокладываю в дикий край путь прогрессу и цивилизации.
Что-то с сержантом не то. Дал срок до обеда, а работы на полчаса. Копать легко, даже слишком легко. Никаких камней - песок. Не сухой песок, мокрый, и потому копать еще легче. Дождь льет, но я его не замечаю. Мне не положено замечать дождь, обращать на него внимание. Я должен копать, будто нет никакого дождя, потому что приказ - понятие священное, а дождь нет. Во всяком случае, в армии. Или - для армии? Не знаю. Копаю. Песок уже не сырой. Песок мокрый. Не от дождя, дождь - чепуха. Вода просачивается снизу. Здесь болото. Кругом болото. Стоит упасть на колени, и на земле - на почве, точнее, - остаются две ямки и быстро наполняются водой. Снизу. Песок плывет. Я вычерпываю его лопатой, как ложкой, жаль, что лопата - не ложка. Здесь нужна лопата-ложка, большая-большая. Чтобы ею зачерпывать и выплескивать весь этот песчаный кисель. Ложка для великана, кисель для великана, питающегося камнями, - песок такому можно давать на десерт.
Мокро, очень мокро и холодно. Что сверху мокро, это ничего, не стоит внимания. Мокро снизу. Сапоги тонут в жиже, и жижа проникает в сапоги. Руки быстро становятся красными, потом фиолетовыми. Говорят: руки синие. Это неправильно. Руки становятся фиолетовыми от холода - первое самостоятельное открытие. Если по такой фиолетовой руке стукнуть, пятно будет морковного цвета. Бездна красок - богатая палитра.
Я вычерпываю и выплескиваю подальше песчаный кисель, и яма, которую я копаю, постепенно все больше становится похожа на воронку. На воронку от взрыва чего-то большого и незаглубленного. Очень обширная и совсем не глубокая получается воронка. Если взять по вынутому объему, то давно уже есть яма для столба, вероятно, в этой гипотетической яме уже можно было бы утопить столб целиком. Но даже очень большая воронка не устроит сержанта. Воронка - это не яма для столба.
Холодно, мокро.
Я мокрый насквозь. Мокрые руки на мокрой лопате. Неизвестно как, неизвестно, какими путями попадает на ручку лопаты песок, втирается в кожу. Да, копать все-таки желательно было бы сухой лопатой. Минутку, надо подумать. Нет, нельзя останавливаться, надо копать и думать одновременно. Я же умный, во всяком случае, не глупый, что же можно придумать в данной ситуации? Нет безвыходных положений, не бывает. Не должно быть. Что тут можно сделать?
Хорошо бы заморозить песок и долбить его ломом. Тоже работа не сахар, но зато уж что выкинул - то твое. Но для этого нужно ждать ноября, когда земля застынет, а у меня срок до обеда. И я не волшебник. Не подойдет. Но что еще, что еще, что еще можно придумать? Не знаю. Я не могу думать. Я могу только копать - пока еще могу. Очень скоро, пожалуй, я не смогу и этого. Воронка уже не большая, она - огромная, и сапоги почти совсем затянуло песком. Я слышал про людей, которых закапывали, но ни разу не слышал, чтобы люди закапывались сами. Наверное, никому не хватало упорства, если у меня его хватит, я буду первым.
Выкопать яму невозможно, не в моих силах. Не выкопать, не выполнить приказ сержанта тоже невозможно. Не по моральным причинам - мне сейчас плевать и на будущий прогресс, и на всю цивилизацию. Песком плевать. Но - сержант! Ему ведь тоже приказали, и он из меня не знаю что и кого сделает, если приказ не будет выполнен. А песок течет. Слышал, думал - метафора, для красоты слога. Правда. Чистая, девяностошестипроцентная. Такую правду водой запивать, а то глотку сожжет. Но что же делать, что можно сделать? Одно уже ясно: не копать. Зачеркнуть, устранить в таблице спряжений: "я копаю". Останется еще - ого! Ты копаешь, он копает, они копают. Моя яма по сравнению с каналом, как комар рядом с динозавром, Но когда-нибудь динозавр издохнет, а комар останется.
Тут неожиданно шумно стало в квартире. Пришли школьники с двумя учителями или воспитателями, на экскурсию, на внеклассный урок. Учиться на живом примере.
"На полуживом", - подумал старик.
- Как вы удостоились чести стать в ряды строителей канала? - задал вопрос учитель.
"Хорошо говорит, - отметил старик. - Учительская манера: внушает самой постановкой вопроса. Значит, то, что я встал в ряды - уже честь".
- Нужно было проявить себя с лучшей стороны, - произнес он вслух, громко.
Дети молчали послушно и внимательно: ждали откровений. Каких откровений, умницы?
- Разумеется, - подбодрил учитель. - А что вы лично для этого сделали?
- Учителя своего разоблачил, - медленно и злорадно ответил Л'оро, глядя в блекнущее, застывающее педагогическое лицо. - Придирался ко мне очень мой школьный учитель. Незаслуженно, - я-то же - хороший, не зря ведь потом канал доверили строить. Куда уж лучше? А кто может зря придираться к хорошему человеку? Ясно - враг. Ну, я и стал за ним следить: за каждым словом, за каждым поступком. Внима-а-тельно. Разоблачил в конце концов, оказалось, и вправду - враг. А меня за это - как сейчас помню! - на канал.
Воспитатели ушли, увели с собой детей.
- Зачем ты так? - упрекнул собеседник.
- А как надо было? - рассердился старик. - Правду сказать? Нужна им наша правда! А ложь, все равно, что та, что другая - ложь. Так какая разница?
Собеседник бесшумно вышел из комнаты, неслышно прошел в санузел и даже там умудрился обойтись без лишних звуков.
- Ты пойди в кухню, - сказал ему старик, не открывая глаз. - Дам еды много. Поешь. Мне больше не надо.
Мусоровоз в час урочный увез содержимое урн. Я на трубе водосточной сижу, играю ноктюрн. Сверху смотрю я на малых сих, тех, что внизу, - людей. Гвозди бы сделать из всех из них - много бы было гвоздей!
У Лоро имелись когда-то хорошие шансы на простую и легкую жизнь. К призыву у него было образование, три курса. Не бог весть что, но на безрыбье, - а безрыбье тогда было крепкое, - он мог бы надеяться и даже, пожалуй, рассчитывать. Стариком он, конечно, тогда не был, какой уж там старик - двадцать один год. Опасный апостроф после первой буквы в древнем родовом имени он незаметно опустил, и звали его все просто Лоро, безобидным простеньким именем, которое в переводе с малоизвестного диалекта означало - попугай. В армию Лоро шел с охотой, все равно служба была неизбежным делом, а за время ее, - так он думал, - возможно, рассеются сами собой неприятности, накопившиеся к двадцати и одному его годам стараниями его собственными, окружающих и времени.
Время шло сложное.
На сборном пункте, раскладывая личные дела призывников по потребной системе, спросил его заезженный работой капитан:
- Родственников за границей не имеете?
Он помолчал тогда самую малость и ответил: "Имею", - скрывать не приходилось, слишком легко все можно было проверить: только папку раскрыть.
Капитан, потеряв к нему всякий интерес, переложил листочек в какую-то отдельную стопку, назвал номер команды, к которой Лоро был отныне прикреплен. Ему надлежало этой команды держаться и с ней двигаться когда и куда скажут. На канал. На полжизни или на всю жизнь - как это вышло для многих. И все.
Он вышел тогда от капитана, сел у огромного забора на подвернувшееся бревно, достал из карманов сигареты и книжку одного старого и очень неглупого философа. Эту книгу можно было читать бесконечно и каждый раз с разными мыслями. Когда не хочется думать о конкретном, сегодняшнем, золотое средство - читать умные книги: голова занята. Поэтому он закурил и стал читать. Читал и думал, думал и читал, искал и находил. Вокруг себя он ничего не видел, пока читал, и его это устраивало.
- Слышь, парень! - услышал он через некоторое время и поднял глаза.
Перед ним стояли трое. Велик сборный пункт, несколько тысяч человек собрались и свободно разместились на его территории, но - велик пункт - всегда есть место, где можно пристроиться так, чтобы никто не мешал. Этим троим никто не мешал: они отгородили Лоро от всех тысяч людей вокруг. Выглядели они энергично и разговаривали убедительно.
- Слышь, парень, - повторил самый костистый из троих. - Тут вот земляк, отслужил уже, домой едет, а не в чем. Что ж ему в этом рванье старушке-маме показываться? - он кивнул на скромно потупившегося второго, невысокого и коренастого. Продолжил: - Так ты с ним давай махнись, пальтишко на его фуфайку. В армии гражданку все равно отберут, форму тебе выдадут. А в фуфайке даже и лучше, не простынешь, пока доедешь. Ночи-то сейчас холодные.
Третий из трех - он все стоял за спиной Лоро - глупо хихикнул неизвестно чему.
- Ну да, - сказал Лоро, - понятно.
Положил на землю книжечку с творениями старого философа, встал, обшаривая по пути карманы пальто, но ничего особенного в карманах не было. Вспомнил, что утром, когда только пришел на пункт, сдал капитану нож: ножи брали с собой все, мало ли - хлеба отрезать или еще чего, нельзя в дальнюю дорогу без ножа. Но как только их группа переступила черту ворот, капитан поставил всех по стойке смирно и предложил ножи сдать. Всем. Во избежание недоразумений. Предупредил: кто не сдаст - будем обыскивать. Ножей набралась целая хозяйственная сумка. С ней капитан и ушел по своим околовоенным делам, обыскивать же никого не стал, лень было, наверное. "Зря я ему нож отдал", - вспомнил Лоро. Он подошел к первому поближе, сжал и растер пальцами в кармане пачку сигарет, а левой рукой расстегнул пуговицы пальто.
- Ладно, - сказал он, - помоги снять! - и показал плечами тому, что стоял сзади, надо, дескать, помоги. Тот и взялся за пальто довольно неловко, и пока он это делал, Лоро вынул правую руку из кармана и, как только соскользнул с нее рукав, ударил костистого ниже колена ногой, ботинком - в нервный узел. Крепко ударил, как мог, а тому, что стоял сбоку, сразу швырнул в лицо растертую пачку, в которой минуту назад были хорошие сигареты - крепкие и сухие. И еще раз ударил согнувшегося первого, на этот раз левой ногой. В лицо. Снизу вверх. И только тут третий, тот, что стоял сзади, набросил пальто ему на голову и обхватил за плечи. Дурак. Лоро его тоже ударил, добром поминая тренера, ударил задником ботинка в надкостницу и локтем - в живот. Скинул пальто. Некоторое время еще бил второго, самого здорового, тот все никак не мог проморгаться, и даже не защищался толком. А потом Лоро склонился над костистым, спросил, задыхаясь:
- Ночи там, говоришь, холодные? - и снял с него шерстяной неформенный шарф. Намотал на шею себе, сказал: - Спасибо. Предупредил. Теперь не замерзну.
Когда он шел, не глядя, с книжкой и пальто в руках, сквозь толпу, перед ним расступались. Только один, маленький, щуплый, белесый до седины и с недостачей зубов, остался стоять на его пути, не двигаясь с места - со своего места. Все его особые приметы Лоро разглядел, удивленно притормозив и припоминая: видел уже этого щуплого, в одной группе ехали, из одного района призывались.
- Здорово ты их! - одобрил щуплый.
- Ха! - сказал Лоро. Добавил, поколебавшись: - Раз свои ребята рядом - чего ж? Спокойно.
Так они познакомились. Надолго. На весь канал. На всю потом жизнь. На все эти бесконечные разговоры сквозь закрытую дверь двух смежных комнат. Теперь, наверное, уже навсегда - навсегда.
Кто-то опять постучал во входную дверь. Тенью метнулся в свою комнату собеседник.
Внук пришел. Не родной внук - родных у старика быть не могло за неимением детей, - внучатый племянник. Старик ему обрадовался. Он вообще к своим родственникам хорошо относился, только они об этом не догадывались. Этот - знал, за что старик его и любил.
- Здравствуй, дядя! - сказал внук. Такую форму обращения он как-то принял и с тех пор ее придерживался.
- Здравствуй, - отозвался старик. - Ты открой сразу окно, воздух тут, наверное... Я-то привык.
Внук распахнул окно.
- Ничего, не простыну, сегодня тепло, - продолжал старик, но тут же заметил, что говорит сам с собой. - Ничего со мной не случится, - договорил совсем уже про себя: внук, видно, не сообразил по молодости лет побеспокоиться о его здоровье, открыл окно сразу, не задумываясь.
- Ну, с чем пришел? - опросил старик внука.
- Да время у меня сейчас свободное, - почему-то уклонился от прямого ответа внук. Он сел у окна, взял с подоконника толстый блокнот, исписанный ровным ученическим почерком, раскрыл, прочитал несколько строк, закрыл снова.
Посидели. Помолчали.
- Ну, как живешь? - опять спросил старик. Не то, чтобы его смущало молчание, он привык к тишине и одиночеству, общительностью не отличался издавна, ни к чему это было ему ни раньше, ни теперь. Но с внуком поговорить хотелось, может быть, только с ним и хотелось.
- Да что - я? - поскромничал внук. Помялся, спросил: - Слушай, дядя, а ты и правда тот самый канал копал? - и добавил, чтобы смягчить нечаянное "правда": - Все говорят.
- Нет, - ответил старик. - Неправда.
- Интересно, - растерялся внук. - А почему говорят?
- А потому, что я одни остался, и некому опровергнуть.
- Но как же, сам говоришь - один? Из кого - один? Из тех, кто строил?
- Из тех, кто участвовал, - ответил старик. - Это ведь была огромная система, своего рода машина: армия, вольнонаемные, штаб, вспомогательные службы. А остался я один.
- Но почему? Куда же делись все остальные?
- Перемерли, - пожал плечами старик.
- Их что? - внук дополнил вопрос, поведя глазами вверх и вбок.
- Нет, - понял старик. - Нет, это сравнительно немногих. Не больше, чем не на канале. А там, знаешь ли, действительно перемерли ребята. Работа была египетская. Да и питание - питание диетическое, жрать нечего. Вот что было плохо. Все остальное бы ладно, остальное бы ничего.
- Да, - протянул внук. - Нелегко тебе пришлось.
- Мне-то что? Я же, считай, сам и не копал. Повезло, при кухне пристроился. Мне и с питанием легче было, и работа, конечно, не та. Вот я и остался, а они - нет. А что вдруг этот канал тебе дался? Тебе-то зачем?
- Понимаешь, - ответил внук, - в общем, ничего особенного. Только там сейчас опять стройка. Энергетический пояс строят, слышал, наверное? - внук кивнул на телевизор.
- Да нет, - рассмеялся старик. - Телевизор я не смотрю, он мне и не нужен вовсе. Поставили - я не просил. Не мой, можно сказать. Чего ж я его смотреть буду? А канал... С каналом все не так просто. Вот ты как считаешь, для чего он, канал, был нужен?
- Для чего? - повторил с сомнением внук. - Не знаю, для чего. То есть, знаю, конечно, слышал, учили в школе еще. Для орошения.
- Да, - вспомнил Л'оро, - для орошения.
"На вас сейчас смотрит вся страна с надеждой и воодушевлением. Вы призваны сюда для великого дела. По этому каналу вода хлынет в засушливые районы, и край, веками дикий, станет житницей всей страны. На землях, пока пустых, заколосится хлеб. Миллионы карпов будут нагуливать тонны мяса на рисовых полях. Здесь вырастут соя, маис и огурцы. На тучных пастбищах будут пастись бесчисленные стада. Продовольственные проблемы будут разрешены полностью. Вот что такое наш канал! Десять лет упорного труда - потом навсегда радость и блаженство! Это я обещаю вам! Лопату мне! Вот видите - я тоже копаю! Я с вами, братья, помните об этом!"
- Так почему же воды там нет?
- Не получилось с водой, - сказал старик. - Что-то они там не подрассчитали. Я думаю, чистая случайность. Ошибка вышла.
- Нет, тут что-то не так, - сказал внук. - С самого начала не так. Там же холодно и расти ничего не может, и не могло никогда, с каналом или без.
- Преувеличиваешь, - усмехнулся Л'оро. - Почему же? Растет кое-что, в лучшем виде. Не рис, конечно. Но сосны там вполне растут.
- Но зачем тогда?
- Затем, - ответил старик. - Что это был очень длинный канал, очень широкий и очень глубокий. И - заметь! - у самой границы. Ну, пусть не у самой, но дальше только дикая ровная степь. Зачем наши предки стены и крепости строили, как ты думаешь?
- Стены понятно, - сказал внук. - Стены - от завоевателей.
- А канал? С водой, тем более - чем тебе не стена? Разве не то же самое?
- Но, дядя, - не согласился внук. - Предки жили в другое время, с нынешней техникой канал не поможет. Разве ж это препятствие, чтоб никто не прошел?
- Не прошел или не ушел. Чтоб никто не переходил, одним словом. Если еще катера патрульные пустить, по центру... - старик замолчал. Без воды катера не пустишь. Без воды далеко не уплывешь.
- Слушай, дядя, - прервал его молчание внук, скользнув взглядом с пола в лицо старику и снова - в пол. - Слушай, я попросить тебя хотел. Ко мне тут девушка должна прийти. Ты не уступишь квартиру на пару часов?
- А-а, - успокоился сразу старик. - Отчего же? То есть, уйти я, конечно, не могу, но та комната пустая, там можно.
- Ты - в ту? - вопросительно кивнул головой внук.
- Нет уж, я вставать не стану. Давай, зови свою девицу, а я вроде как усну. Вы проходите прямо, там диван есть, да ты знаешь. Так что, все в порядке.
- Не пойдет, - замотал головой внук.
- А не пойдет, так и не надо, - возразил Л'оро сердито, - на кой такая нужна? Пойдет. Ты ей скажи, что спит старик и вообще глух, как медуза, и не то, что встать, пошевелиться не может. А я тут полежу, вдруг придет кто, мало ли.
- Ну, ладно, - решился внук. - Пойду позову.
И вышел. Из второй комнаты немедленно выскользнул собеседник, забился к старику под кровать. Л'оро закрыл глаза.
- Что же ты мне об этом раньше не сказал? - шепотом прокричал ему собеседник.
- Ничего себе! - сказал старик. - А откуда бы я сам об этом узнал. Он же только что пришел и сказал.
- Врешь ты все! - зашипел тот. - Знаешь, о чем я говорю, а притворяешься. Почему ты мне раньше никогда не говорил, для чего строился канал? Для оборонных целей!
- Как же, - усмехнулся опять старик. - Я только сейчас и придумал это, для племянника. А что можно было сказать ему, если и дураку ясно, что кроме сосен там еще только кусты какие-то растут. Помнишь: ягода водянистая, розовая?
- Опять врешь?
Старик ничего не ответил. Вошел внук, рядом с ним процокала каблучками девица. Прошли мимо, закрылись.
"Вот так-то!" - нелестно подумал о себе старик. И стал внимательно слушать, застенчиво ухмыляясь. Собеседник не мешал. Тоже прислушивался, наверное.
Нет, канал - это все-таки не стена. Скорее, канал - это пирамида. Древние любили строить пирамиды. Египтяне, например.
Обобщим: пирамиды строил древний Египет. Пирамида - не конура, в одиночку не выстроишь, нужны усилия целой страны, всей страны. Обобщим еще раз: древний Египет под руководством инициативной группы - в этой роли чаще всего выступает правительство - работал на одну большую цель. Это была идеологически обоснованная цель, потому что основание - экономика без помощи идеологии не объединяет, а наоборот, разобщает людей. Примеров тому масса, не стоит на них специально задерживаться.
Итак, это была трудная работа, но - великая цель, а "великие средства рождаются для достижения великих целей!". Как он говорил тогда, на канале, возлюбленный народом Председатель, Учитель и Вождь! Это была большая и трудная работа, но в результате каждый получал свой кусок от общего пирога: побольше или поменьше, с начинкой или без, кто - на вышке, кто за колючей проволокой. Но - каждый. Таким образом решалась в стране проблема занятости, величайшая, надо сказать, проблема с тех далеких пор, когда один человек смог прокормить своим трудом троих. У инков всегда, то есть с очень древних времен, были зоны. Председатель отменил их, и слово "зона" обрело иной, новый смысл. Заодно решалась также уйма других проблем, потому что величина поставленной цели требовала всеобщей причастности. Когда все напряженно трудятся, нетрудящийся - враг не только администратору, он враг всем, кто трудится больше него. К тому же, когда человек напряженно работает: таскает камни для пирамид или капает землю, ему не до того, чтобы нарушать постановления администрации. Он только работает и восстанавливает свои силы, чтобы работать дальше. Труд сплачивает люд в коллектив, где все похожи, все заменяемы, все одинаковы. А управлять таким коллективом значительно легче, чем тем же количеством единиц, личностей, индивидуальностей.
Кстати, когда древний Египет перестал строить пирамиды, чтобы облегчить напряженную экономику, он пал. Так же пали и последующие цивилизации, забывшие про рабский труд и строительство пирамид.
"Мы строили, потому что верили", - из небытия возник собеседник.
- Друг мой, драгоценнейший друг мой, - мягко и печально сказал на это Л'оро. - Мне ли не помнить, во что мы верили, когда пришли с тобой вместе просить о приеме в комитет бдительности и защиты завоеваний? Только меня приняли, а тебя - нет. Я вот и живу. А те, что с убеждениями, где? Помнишь начальника северной зоны? Помнишь: невысокий, крепкий такой? Всегда в мундире, но без погон. Летом, когда без головного убора, голова лысая, круглая, блестит.
- Ну и что? Ну, был такой.
- Помнишь, за руку никогда не здоровался? Рука занята. Пистолет все время в руке носил, за середину, так что из кулака рукоятка торчала и ствол. Чтоб не выстрелить ненароком. Построит строителей - такой вот каламбур! - и спрашивает: кто сегодня меньше всех выполнил норму, четыре шага вперед! Сержант выталкивает назначенных. "Сколько процентов?" - "Восемьдесят". - "Сачок!" - и пулю в лоб. А кто лучше всех сработал? - спрашивает. - Сколько перевыполнил? Полторы нормы? Врешь - и тоже в лоб. Идейный... На идее и погорел. Была у него идея в спорте отличиться. Команду сколотил футбольную, из футболистов, конечно. У остальных сил не было не только мячик гонять - смотреть на это. Кому смотреть - билеты выдавали, за ударный труд. А потом повез он свою команду на зональные соревнования, те и проиграли. А начальника лично вызвал к себе, лично, другой начальник, повыше. Наш-то как пошел - белье надел чистое, знал, на что идет. Рассказывали, в кабинете, куда его вызвали, вторая дверь была. Изругают в кабинете провинившегося и на вторую дверь показывают: туда, мол, пройдите, там с вами еще побеседуют. Человек повернется, чтобы идти, а ему - в затылок.
- Тебе никто не поверит, - с трудом выговорил собеседник. - Начал с пирамид, а кончил чем?
- Я еще не кончил, - сказал старик. - Я еще, признаться, даже не начал.
А в дверь опять постучали. Наверное, день этот был днем визитов. Впрочем, может быть, это был год? Когда лежишь и некуда больше опешить, и ничего уже не ждешь, время тянется непонятно.
Пришел к старику незнакомый, его примерно лет, человек. Но, правда, ухоженный, не чета хозяину. Кожа гладкая - подтянута за ушами. Костюм, ботинки, галстук - выше всяких похвал.
- Вы должны, - тяжело, одышливо заговорил гладкий.
- Ничего и никому я не должен, - немедленно ответил старик.
- Я неправильно выразился, - с достоинством поправился гладкий. - Я прошу вас подписать вот эту бумагу. О том, что я тоже строил канал.
- А вы не строили, - радостно уточнил старик, - на самом деле?
- Строил, строил, - поморщился гладкий. - Точнее сказать, участвовал. Не там, где основной, большой канал рыли, а на одном из малых, боковых. Неразбериха какая-то с бумагами, - пояснил.
- Примазаться хочешь, - понял старик, - к славному подвигу?
- Ну, насчет славы, это сейчас, - не сдавался гладкий. - Мы-то с вами знаем, как проходила тогда всеобщая канализация. Я сам занимаюсь историей. Мне просто необходима такая справка, для моей работы. Так как? Знаете ли, я ведь тоже могу вам быть в чем-то полезен, и даже во многом, заметьте.
Две кости и череп. И надпись: яд. "Продайте мне, я ведь тоже гад. Буду гадом с ядом". - "Чтобы гадом с ядом стать, нужно круглую печать. Нет? Так будь хоть трижды гад, не добудешь себе яд".
- Мя! - сказал старик.
- Не понял, - насторожился гладкий.
- Значит, действительно, не копал, - прищурился старик, - а то бы понял. Историк, говоришь? Ну, так и иди отсюда, твори свою историю, пока не помянул я тебя в мемуарах. Что-то лицо мне твое до жути знакомо. Не ты ли допрашивал меня тогда, перед каналом?
- Что вы! Что вы! - открестился гладкий. - Я совсем по другой линии работал.
- Все равно, чую, вспомню я про тебя что-нибудь примечательное. Где там твоя визитная карточка, чтобы имя не забыть?
- Так ты подпишешь мне справку или нет? - обозлился наконец гладкий. - А то я ведь тоже кое-что могу и сказать, и написать.
- А я даже подписываться не могу, - ответил на это Л'оро. - Руки дрожат. Я давно уже сам не пишу, только диктую. И я про тебя надиктую, соратничек!
В дверь опять постучали, и еще постучали, но не входили.
- Войдите! - крикнул старик, обрадовавшись перемене. И вошли в квартиру двое, разных лет, но оба - в очках, с чемоданчиком и в черном. Гладкий посмотрел на них неприязненно и стал прощаться. "Ну, я еще зайду", - сказал он и сгинул. "Мародер", - подумал старик. "Шакал", - согласился с ним собеседник.
Вошедшие вежливо молчали, вид у них был понимающий и несколько даже сочувственный.
- Ну, что? - сказал им старик.
- Я из МИДа, - сообщил тот, что помоложе. - Извините, мы не смогли до вас дозвониться.
- Телефон сломался, - полуправдой ответил старик. Сломался или сломан - это уж дело его и телефона, и незачем впутывать в личное гостей, особенно незваных и незнакомых.
- Поэтому мы вынуждены были прийти к вам без приглашения, - продолжал приятным голосом тот, что помоложе. - Этот господин Эн из панамского посольства хочет познакомиться и поговорить с вами.
Старик посмотрел на Эн повнимательнее - Эн улыбался ему, как счастливый отец блудному сыну, и старику это не понравилось. Такие улыбки на его памяти всегда кончались плохо. "А чего бояться?" И разозлился.
- Так что у вас? - поторопил он Эн.
- Я адвокат, - дружелюбно представился Эн, и его очки вспыхнули и засияли, закрыв глаза напрочь.
- А я вот болею, - противопоставил старик.
- Дас шпильт каин роле, - обнадежил адвокат. - Бат ю а не больной, ю а, прежде всего, ун герой национала. Ву компрене?
- Компрене, - потерянно ответил старик. - А в чем дело?
- Ю халд брат, - утвердил адвокат, - и он нас оставил.
- Меня оставил, - мрачно поправил старик.
- Нас всех, - настоял адвокат, и добавил зачем-то: - Ин Панама, ин зайн отель "Глория".
"Изменение в анкете, - понял старик. - В графе "имеете ли?" Полета лет назад бы такое изменение - и канала бы не было. Был бы канал без меня. То есть - что ж это я? Брат все-таки..."
Хорошо, когда в кармане пиджака лежит открытое бритвенное лезвие. Очень удобно: всегда можно достать и, не тратя времени на распечатывание пакетика, побриться, - если, конечно, окажется под рукой станочек-зажим. Правда, при таком способе хранения можно случайно и порезаться, неожиданно и быстро опустив руку в карман по какой-нибудь надобности. Но этого легко избежать: нужно только постоянно помнить, что в кармане пиджака лежит открытое лезвие бритвы.
- Я скорбеть, - проникся адвокат, - вместе с вами.
- Ладно, - сказал старик. - Ясно. Спасибо, что зашли.
- Но вы несете убытки, - огорошил его адвокат.
- Чего уж, - сказал старик, - возраст...
- Вы сейчас каждый день несете убытки: популярный отель, ресторан, плавательный бассейн. Процветающее дело - без хозяйского глаза.
"Во - чешет! - восхитился старик. - А то на трех языках двух слов связать не мог", - но вслух сказал самое необходимое:
- А какое я имею ко всему этому отношение?
- Самое прямое! - принял правила игры гость. Он быстро и торжественно достал из чемоданчика разноцветные бумаги с водяными знаками, подписями и печатями. Л'оро оглянулся на мидовца, тот нехотя кивнул, все, дескать, верно. Тогда старик с любопытством посмотрел на красивые бумажки.
- Но это вас совершенно ни к чему не обязывает, - подошел поближе к кровати мидовец.
"Вы обязаны обеспечить выполнение приказа в строгом соответствии с инструкцией. Приказ вступает в силу с ноля часов. Можете отбыть в столицу утренним транспортом. Связь с зоной временно прекращается". - "Вас понял", - отрапортовал Лоро, стоя навытяжку у телефона. "Разрешите доложить, - хотел сказать он. - В охране зоны - мой лучший друг. Вправе ли я сообщить ему? Что будет с охраной, если связь прерывается?" Молчание длилось несколько секунд. "Вопросов нет? - сказали в трубке. - Тогда приступайте".
С вечера по зоне прошел слух, что будет бунт и чтоб сидели все тихо, не высовывались. До этого за неделю строительство село на голодный паек: не подвезли продовольствие. Голодали все, даже охрана - с канала ни до одного населенного пункта самоходом было не дотянуться, снабжение шло централизованно, только паек охране полагался повесомей, чем строителям. И все-таки бунта не ожидали, новость напугала. К тому же стояли морозы. До утра все заледенели в нетопленных бараках. А утром прибежал вертухай, крикнул, что любого, кто высунется, посекут пулеметами.
Л'оро сам этого не видел: отбыл последним транспортом в столицу, как было сказано. Не видел, как на нарах сбились все вместе, чтобы греться теплом живых, но к вечеру, к следующему утру, на третий день живых уже не было. Из пулеметов действительно били, но пытались выскакивать лишь немногие, они и остались лежать за порогом. Остальные ждали: разберутся, кончится же эта история когда-нибудь. Она и кончилась. Неделю охранка караулила мертвые бараки. Но потом и охранников прикончили на пару холод и голод.
- Необходимо как можно скорее уехать, - объяснял между тем адвокат. - То есть, приехать, вступить во владение. Вам понравится. Море, солнце, воздух. Какой там воздух! Это как раз то, что вам нужно сейчас. И доктора - хорошие, дорогие доктора.
А в южную зону, говорят, не подвезли воду. Мороз, пожалуй, добрее.
- Никуда я не поеду.
- Как? - растерялся Эн, а мидовец обрадовался.
- Да так, - ответил старик. Помолчал, досказал решенное: - Отель продать, раз уж он такой популярный, и все остальное тоже, деньги перевести сюда. Вы уж с ними сами, - обратился он к мидовцу, - обсудите, как это лучше сделать. А я сейчас спать хочу, устал.
- Конечно, конечно, - обнадежил просиявший мидовец, - отдыхайте, все будет сделано.
- У него что, никого не осталось, кроме меня? - спросил старик у Эн.
Когда они наконец закрыли за собой дверь, собеседник поинтересовался:
- Отчего бы и не поехать? На людей посмотреть?
- Я на людей за свою жизнь насмотрелся, слава богу, - ответил старик. - У меня от них, от людей, в горле уже сухо и волосы вылезли. Как-нибудь доживу без перемен.
- Слушай, я давно спросить хотел: для чего тебя в столицу тогда вызвали?
- Не вызвали, пригласили. Празднества тогда в столице устраивались, в честь передовых строителей канала. С вручением наград и всенародным ликованием.
"Надо будет не забыть продиктовать еще вот что: соблюдающие справедливость соблюдают ее из-за бессилия творить несправедливость, а не по доброй воле. Это мы легче заметим, если сделаем вот что: дадим полную волю любому человеку, как справедливому, так и несправедливому, творить все, что ему угодно, и затем понаблюдаем, куда поведут его влечения. Мы поймаем справедливого с поличным: он готов пойти точно на то же самое, что и несправедливый - причина тут в своекорыстии, к которому, как к благу, стремится любая природа... Надо не забыть. Пусть это не я придумал, но мне могут скорее поверить, чем древнему покойнику. Ведь я выжил, я жив, значит, прав".
- Хотел бы я быть на той площади, со всеми вместе, - закручинился вдруг собеседник. - Все мы должны быть вместе. Все, кто строил. Не повезло. Но ведь и смерть работала на общее благо.
- Какое там благо... Просто новый начальник, тот, что после круглоголового был, помнишь, усатый? - все продовольствие разом продал. Вот и весь бунт. Вот и все благо. На фоне ликования. И знаешь, нас слишком долго держали всех вместе, обивали в массы, строили в колонны. Я, кажется, впервые в жизни сам по себе, один. А теперь еще и родственников за границей нет. Сбылось. Вот оно как.
- А деньги тебе зачем?
- Племяннику отдам, - сказал старик. - Он молодой, ему пригодятся.
Легок на помине, осторожно, убедившись, что в соседней комнате посторонних нет, из-за двери вышел племянник.
- Спасибо, дядя! - сказал он. - Ты теперь на минутку, пожалуйста, еще засни!
- Ладно, - сказал старик. - Ты заходи, когда что нужно.
И заснул.
Евгений Сыч. Ми диез


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация